Ой, да разве можно так?

  — Ой, да разве можно так? Да как это присвоить дите, у которого, может, и своя мать жива? Соседки охали, ахали, предрекали недоброе : — Вот ты их выходишь, выкормишь, воспитаешь, силы свои на них положишь, а они подрастут — и фить в разные стороны. И останешься ты ни при чем! Все это говорилось громко и при детях. Взрослые, они ведь думают, будто дети словно глухие или несмышленые. А дети все понимают, только помалкивают. Вот и Панас долго слушал, долго молчал, но, когда его стали окликать: «Эй, Учайкин !»— вдруг поправил: — Я не Учайкин , а Подопригора! Случилось это на поле, где он, сидя на облучке, правил сеялкой. Марфе сразу доложили, чт о у ее приемного сына, оказывается, есть фамилия, и произнес он ее с такой гордостью, что сразу видно: никогда этот приемыш ей родным не будет. Марфа опять отговорилась: — Ой, милые, да разве родня только по крови да по фамилии? По мне тот родня, кто меня любит! А, придя домой, всплакнула. Наверное, Панас догадался, что ее опечалило. Подошел, приласкался и говорит: — Можно мне вас тоже мамой звать, как Галинка зовет? — Зови, родной, если тебе сердце велит. Зови, пока свою не найдешь, чтобы от доброго слова не отвыкнуть. — Я и тогда буду вас так звать. — Ну и хорошо. — Когда война кончится, мы вместе на Украину поедем, там у моих дедушки и бабушки свой, дом. И тоже их к себе в родню возьмем. — И в Ленинград поедем! И в Ленинград поедем!— запрыгала Галинка .— Мою бабушку и дедушку тоже найдем! — Поедем, конечно. Только скажи, как их звать-то?— улыбнулась сквозь слезы Марфа. — Звать их дедушкой и бабушкой, это я знаю. — Ну, а папу с мамой, может, вспомнишь?